д
 

 

 


 

ТРОИЦКИЙ МИХАИЛ ВАСИЛЬЕВИЧ
(1904-1941)

советский поэт
 

 

                              ***
Застыли, как при первой встрече.
Стоят и не отводят глаз.
Вдруг две руки легли на плечи
И обняли, как в первый раз.

Все было сказано когда-то.
Что добавлять? Прощай, мой друг.
И что надежней плеч солдата
Для этих задрожавших рук?

            1941

 

Михаил Васильевич Троицкий родился в Петербурге, в семье чиновника. Окончил среднюю школу, учился на архитектурном отделении художественно-промышленного техникума.

После смерти отца пришлось бросить учебу и начать трудовую биографию: работал чернорабочим на ремонте ленинградских мостов и набережных, кочегаром, помощником машиниста на заводе "Большевик".

Писать и печататься Троицкий начал с 1926 года. За десятилетие с 1931 по 1940 год вышло пять книг Михаила Троицкого: "Двадцать четыре часа", "Поэма о машинисте", "Три поэмы", "Сказ про глупого медведя" и "Стихи".

В июле 1941 года Троицкий был призван в армию и направлен на командирские курсы. Вскоре отбыл на фронт. 22 декабря 1941 года командир минометного взвода Михаил Троицкий погиб в рукопашной схватке в районе Невской Дубровки.

 По материалам сайта http://www.lexicon555.com/voina2/troitsky.html

 

 

Из книги поэта Вадима Шефнера «Бархатный путь. Летопись впечатлений»

Вернувшись домой, я аккуратнейшим почерком переписал стихи заново, внес в них кое-какие поправки,-- и через два дня отправился с ними в редакцию "Резца". Она тогда находилась на Невском в доме № 88, в первом этаже, куда вели с улицы три чугунные ступеньки. Меня удивило, что нет никакого холла, никакого вестибюля,-- редакция начиналась сразу же за дверью. В большой комнате стояло несколько письменных столов, совсем обыкновенных. За ними сидели какие-то люди, а посетителей было немного. Я-то думал, что попаду в какое-то торжественное место, где красуется какая-то необычная массивная мебель, где на стенах висят портреты писателей-классиков в позолоченных рамах, а попал вроде бы в канцелярию средней руки. Впрочем, эта неожиданная прозаичность обстановки даже обрадовала и немного успокоила меня, ведь я очень нервничал, входя в это помещение. У сидящей за столом молодой женщины я спросил, кто здесь заведует стихами, и она ответила, что стихами занимается литконсультант Михаил Васильевич Троицкий,-- вот он, сидит за соседним столом.

Кто такой Троицкий, я тогда не знал. Позже я открыл его для себя как поэта, и поэта незаурядного, а потом и лично познакомился с ним -  через наставника и друга моего Александра Ильича Гитовича. А в описываемый мною день я подошел к столу литконсультанта Троицкого и робко вручил ему свои стихи. Он предложил мне сесть на стул, что стоял по другую сторону его стола, задал мне несколько вопросов, которых я теперь не помню, и начал читать мои творения. Читал молча, но некоторые строчки чуть слышно произносил вслух, -  не для меня, а для себя.

У него было добро-серьезное лицо, но по доброй серьезности этого лица никак нельзя было угадать, нравятся Троицкому мои стихи или нисколько не нравятся. Но вот он кончил читать их-- и вернул мне стихотворение о египетских пирамидах, сказав, что оно-- плохое. Затем он начал объяснять мне, чем именно оно плохое, но я так был взволнован, что ничего не понял. И тогда Троицкий, сообразив, что я ничего не понимаю, без пояснений вернул мне второе стихотворение, где речь шла о лошадях. О нем он кратко сообщил, что оно-- еще хуже. На очереди было третье мое творение-- "Баллада о кочегаре"-- о кочегаре не из горнового цеха, а о морском, корабельном. В этой балладе Троицкий подчеркнул одну строку, и я подумал, что наверно я какую-нибудь нелепицу там допустил, и сейчас этот строгий литконсультант скажет, что эта баллада еще-еще-еще хуже-хуже-хуже двух моих предыдущих опусов. Но он сказал, что в ней есть что-то живое. В ней надо одну строчку исправить-переделать, и тогда баллада эта, быть может, увидит свет. Он так толково и просто объяснил мне, чем слаба подчеркнутая им строка, что я тут же ее исправил.

Баллада осталась в редакции, а отвергнутые стихи я унес с собой. Направился я не домой, а на завод; в тот день я работал в вечернюю смену. Там, у горна, я перечитал оба отвергнутых стихотворения-- и бросил их в топку. Совершив эту кремацию, я вдруг вспомнил, что адрес свой надписал только на одном стихотворении-- на "Пирамидах"; значит, на "Балладе о кочегаре" адреса моего нет. Однако это ничуть меня не встревожило: если баллада будет напечатана, то я ведь сразу об этом узнаю-- и явлюсь за гонораром. Главное дело-- напечататься!

О своем посещении "Резца" я никому не сказал, даже матери; я хотел сделать ей приятный сюрприз, преподнеся свеженький номер журнала со своим стихотворением. Вскоре я купил в газетном киоске на углу Шестой линии и Среднего проспекта очередной номер "Резца", однако моей балладой там и не пахло. Но у меня оставалась надежда на следующий номер. По тогдашней своей наивности, я считал, что если у поэта берут в журнал стихотворение, то оно обязательно появляется в печати сразу же, без всякой задержки. Никаких литературных знакомств у меня тогда еще не было, некому было объяснить мне, что порой даже маститые авторы месяцами ждут появления в печати своих произведений.

Когда я купил следующий номер "Резца" (журнал этот выходил два раза в месяц) и увидел, что и там нет моей баллады, я решил, что ее отвергли, зарубили, зарезали; да ведь Троицкий и не говорил, что она пойдет наверняка, он сказал "может быть, пойдет". Все же, по инерции, я еще месяца два продолжал покупать журнал номер за номером. Потом бросил. Огорчен я был очень, и в редакцию "Резца" после этого четыре года не заглядывал. А когда я в 1938 году познакомился с Михаилом Васильевичем Троицким, то не стал напоминать ему о своем давнем посещении, о своей неудаче. Он же меня-- тогдашнего-- не помнил, -да и немудрено: много-много авторов приносят в редакцию свои творения, всех их литконсультанту не упомнить. Это я по своему опыту знаю, я тоже потом литконсультантом работал.

В 1936 году я получил свой первый гонорар за стихотворение в газете "Смена". Стихотворение-- слабенькое, безликое.

Потом я стал печататься в ленинградских журналах-- в "Литературном современнике", "Звезде" и "Резце", где Троицкий уже не работал. Поэтическая моя колымага, скрипя, двигалась в гору; горечь неудачи постепенно рассасывалась. Потом вышла первая моя книжка стихов, потом, в блокадном Ленинграде,-- вторая книжка свет увидела, затем после войны стали печатать и стихи, и прозу. И жил я в полной уверенности, что печататься начал в 1936 году; в анкетах, где надо было указывать год своего первого появления в печати, уверенно ставил 1936 год. А в 1976 году я узнал, что "Баллада о кочегаре", оказывается, была напечатана,-- и своими глазами прочел ее в ¦ 18 "Резца" за 1933 год. С сорокалетним опозданием. Но Михаила Троицкого я поблагодарить уже не смог; обороняя родной Ленинград, он героически погиб под Невской Дубровкой в декабре 1941 года.

Я помню его-- доброго, скромного, остроумного питерца. Но-- главное-- помню его стихи и знаю его как талантливого поэта. В поэзии его благородно породнены город и пригород; не уравнены, а именно породнены. Есть у него и стихи-предчувствия, стихи-прозрения, и многое из того, что он предвидел и предчувствовал,-- сбывается. Коронным его стихотворением я считаю "Музей муравьев". Его мог создать только очень творчески смелый и очень остро чувствующий свое время поэт.

Я благодарен Михаилу Васильевичу за то, что по его доброй воле мне впервые довелось всерьез напечататься. А судьбу я благодарю за то, что узнал об этом не сразу. Я хорошо помню себя тогдашнего, восемнадцатилетнего, я гляжу теперь со стороны на этого Вадима Шефнера. То был довольно-таки легкомысленный, легковерный и самонадеянный субъект. Если бы он тогда, в 1933 году, прочел свои вирши на странице журнала, если бы он тогда огреб свой первый гонорар,-- он бы возгордился, он мог и работу на заводе бросить-- и сиднем сидеть за письменно-ломберным столом, строча свои творения. Он начал бы таскаться по редакциям, а так как стишки его были зелены, незрелы, то его ждали бы отказы, муки уязвленного самолюбия. К хорошему это его бы не привело... Конечно, ему обидно было ждать появления в печати своей баллады-- и, вроде бы, не дождаться. Но иногда госпожа Судьба подбрасывает нам небольшие неприятности для того, чтобы уберечь нас от больших невзгод, а то и от смерти.