д
 

 

 


 

Микола Шпак
(1909 – 1942)

поэт

 

 

Микола Шпак (Николай Иванович Шпаковский) родился 23 февраля 1909 года в селе Липки Попелянского района Житомирской области в крестьянской семье. Отец будущего поэта был бедным крестьянином. Учился Микола Шпак в Киевском сельскохозяйственном институте и в Запорожском институте профобразования. Первые публикации стихов появляются в 1928 году. Затем М. Шпак работал в редакциях различных газет.

До Великой Отечественной войны увидели свет сборники стихотворений Миколы Шпака "Рапорт наркома", "В дороге", "Моя любовь", "Богатство", "Сила земная". Работает писатель и в детской литературе: им созданы такие произведения, как "Сказка о горе, что потоплено в море", "Сон Захарки", "Сказка о Феврале-царе и о мудрой вдове". Пробует перо также в прозаических жанрах, занимается литературным переводом, переводит произведения В.В. Маяковского, Н. Огарева, А. Полежаева, К. Хетагурова и других поэтов.

С самого начала Великой Отечественной войны М. Шпак выступал по радио, с корреспонденциями в прессе. Он принимает непосредственное участие в боях на подступах к Киеву, где попадает в окружение, затем в плен и концлагерь. После побега Шпак пробирается на Житомирщину, где организовывает подпольную группу, а затем партизанский отряд "За свободу". После расправы фашистов с жителями родных Липок в апреле 1942 года Шпак клянется биться против оккупантов до последнего вздоха. Он надеется на установление связи с киевским подпольем. Но в оккупированном Киеве был выдан полицаем и казнен гестаповцами 19 июня 1942 года. Он  из тех, у кого нет могилы…

(По материалам украинского журнала "Вітчизна" №5-6, 2005г)

ИЗ КНИГИ Г. И. ДЕНИСЕНКО  "ПО ЗОВУ СОВЕСТИ"

"Во многих селах Корнинского и Попельнянского районов распространялись стихи, подписанные Пылыпом Комашкой. Под этим псевдонимом выступал украинский поэт Микола Шпак.  Микола Шпак участвовал в обороне Киева. После оккупации города он с группой красноармейцев стал пробиваться к линии фронта. В районе Борисполя Шпак попал в плен и был заключен в Дарницкий лагерь. Отсюда ему удалось передать родным записку в село Липки Попельнянского района. Матери в ноябре 1941 года с большим трудом удалось вырвать М. Шпака из лагеря. Поэт в это время уже не мог ходить. Его привезли в село. Оправившись, он начал сплачивать вокруг себя коммунистов, комсомольцев и беспартийных активистов. Подпольщики принимали сводки Совинформбюро, распространяли стихи поэта, готовились к партизанской борьбе. Перед самым уходом в лес произошел провал попельнянской подпольной организации, начались аресты и в селе Липки. М. Шпаку удалось бежать с группой подпольщиков. Когда поэт появился в Киеве, он был арестован и замучен в застенках гестапо".

СТИХОТВОРЕНИЯ МИКОЛЫ ШПАКА

  
К оружию
 
Подымайся в бой суровый!
Сбросим рабские оковы,
Уничтожим тяжкий гнет!
За оружие, народ!
 
Как нам не любить свободу!
Существуют ли народы,
Что не шли бы к ней из тьмы,
Из неволи, из тюрьмы?
 
Всех влечет! Свободы зори
На широком кругозоре
Блещут каждый день и час
И объединяют нас.
 
Без нее нет жизни людям.
Нам сердца свобода будет
Словно землю луч весны
И сердца надежд полны.
 
Воля и страна родная
Нам всего дороже, знаю.
Все их любим – как один.
Мать свою так любит сын.
 
Мучиться, храня терпенье,
Милости и одобренья
От фашиста ждать – судьба
Только жалкого раба.
 
Нас фашисты бьют кнутами,
Издеваются над нами…
Лучше умереть в бою,
Защищая честь свою!
 
За свободу! За свободу!
Нет, не сломят нас невзгоды,
Гордые, с мечом в руках,
В бой пойдем врагам на страх!
 
Ты вставай, народ родной,
На победный правый бой!
 
 
           ***
Ты так хотела сына,
Чтоб вылитый был – я,
Родная моя Зина,
Любимая моя.
Хотела и боялась
Неведомо чего…
И не сбылось, не сталось –
Нет у тебя его!

Я в братской буду, Зина,
Лежать среди осин…
Ты так хотела сына,
Чтобы в меня был сын…
 
1942 год
 

Из книги Виктора Кондратенко, "БЕЗ ОБЪЯВЛЕНИЯ ВОЙНЫ"

(Киев, "Радянський письменник", 1981, 304 с.)

В этом отрывке рассказывается о первом дне войны и о поведении Миколы Шпака в это тяжелое время...

Бух-бух-бух — гремит медная ступа. Моя бабушка Мавра Васильевна проворно толчет сухари. Я — маленький мальчик— сижу в одной сорочке на ступеньке деревянного крыльца. У моих ног поводит острой мордочкой рыжий пес Кайзер. Он ловит на лету сухарные крошки. Солнце освещает веранду. Тень от оконных рам падает на дощатый пол и делит его на светлые квадраты. А ступа гремит и гремит: бух-бух-бух. Удары все сильней, все отрывистей. Просыпаюсь и сразу не могу понять: откуда летят такие грозные удары?

Бух-бух-бух. Хороша ступа!

С нарастающим гулом на кручах Днепра бьют зенитки. На подоконнике дрожит бутылка денатурата, припасенная для разжигания примуса. Она сливается с лиловым воздухом. За окном чуть светает. В комнате все веши приходит и движение. Что-то легкое падает с ночного столика и тяжелое — с этажерки.

Прислушиваюсь. Самолеты! Пронзительный свист, вой, взрывы. Бомбы рвутся где-то на западной окраине Киева. Хочу вскочить с постели. Нет сил. Разбитость. После крупозной пневмонии трудно даже откинуть одеяло. Десять дней мучил жар и кашель. Только вчера серебристый столбик ртути показал нормальную температуру.

Слух ясно улавливает рокот бомбардировщиков. От заводских гудков дребезжат оконные стекла. Воют пароходные сирены. Свистят паровозы. Город трубит тревогу.

Дверь распахивается, и в комнату вбегает мой сосед по квартире Микола Шпак. Он кричит:

— Что такое? Что случилось? Война?!

— Не знаю...

— Ты же в военной газете работаешь.— Микола встряхивает кудрями. Поэт всегда делает так, если чем-нибудь недоволен: он не может примириться с моей неосведомленностью.

— О господи, неужели война? — Я не узнаю обычно звонкого голоса жены Шпака. Он скорбный, глухой.

— А может, это не война, а маневры? Вы, кажется, забыли о сообщении ТАСС.— Гудки смолкли, но Микола продолжает громко говорить: — Подождите-ка минутку...— Он шуршит газетами, сваленными на диване в кучу, и, найдя нужную, бросается к окну.—Сейчас... Сейчас... Вот оно! "Летние сборы запасных Красной Армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное как обучение запасных..."

В комнате посветлело, но читать трудно. Микола долго ищет еще какой-то важный абзац.

— Обучение запасных? — Зина машинально включает настольную лампу.

На улице раздается яростный свист — впечатление такое, будто к окну летит сильная струя воды из пожарного шланга. Зина поворачивает выключатель. Микола вспыхивает:

— Свет в окне!..— и нежно гладит руку жены.— Пойдем; Зинушка, дети проснулись.— На пороге оборачивается: — А все-таки у меня есть надежда: это еще не настоящая война — обучение запасных,— и закрывает дверь.

За окном — приглушенные голоса, шум, похожий на проливной дождь. Встаю с постели. Вверх по Тимофеевской двигается колонна новобранцев — плывет к железнодорожному вокзалу плотной тучей. Острый гребень соседней крыши странно бугрится. Верхушки пирамидальных тополей, словно метлами, на какой-то миг смахивают с неба свет зари. Я хватаюсь за спинку кровати — ну и качка. Еще одно усилие. И вот вылазка к окну закончилась благополучно. Только сердце стучит гулко-гулко и покалывает. Достаю из футлярчика термометр. Что покажет?

В комнате совсем светло. В солнечных лучах большая книжная полка. Цветные корешки переплетов создают своеобразный узор. За книгами в углу желтеют удочки. Ах, эти удочки! Держу под мышкой термометр, а сам мысленно переправляюсь через Днепр. Дарницький луг. Такие высокие травы, такое пестрое изобилие цветов......

......

Достаю из-под мышки термометр. Не-ет, не-ет! Не напрасно глотал полынную горечь и пил почти сахариновой сладости смесь — наша берет. Тридцать шесть и девять. Но все-таки девять... За этой границей близок постылый постельный режим.

Осторожно кладу термометр на край письменного стола. .....

"А может быть, Микола прав: идут маневры, строго приближенные к настоящей боевой обстановке? Конечно, возможен серьезный конфликт с Германией, но его уладят, войны не будет". С этими мыслями засыпаю. 'Сквозь сон слышу, как скрипит дверь. Открываю глаза — в комнате возбужденный Микола.

— Ты знаешь...— резко встряхивает красивыми светлыми кудрями.— И надо же такое... Зина ходила на Сенной базар и вот принесла новости. Молочницы, говорят, видели, как немецкие самолеты бомбили Дарницкий мост [это на восток от Киева - zhistory]. Сбросили бомбы и все целехонькие ушли. Ну как тебе нравится — целехонькие! А наши что? Дремали?! Подпустили разбойников и не всыпали им? Да, не всыпали?! А еще говорят: фашисты воздушные десанты сбрасывают и в Киеве появились переодетые в милицейскую форму шпионы. Надо же такое... Слушает всякую чушь.

Шпак — импульсивный человек....

Сейчас, чутко прислушиваясь к далекому звуку самолетов, он стучит кулаком по столу:

– Если это война, то я не буду кропать стишки в тылу. Только фронт... Только... Ты видал, как я стреляю. В бою промаха не дам!

......

Зина заглядывает в окно, кричит с балкона:

– Микола, включи радио! Люди говорят – будут важные известия.

– Опять говорят... – вскипает Шпак. Он подходит к приемнику и резко переводит рычажок.

Появляется Зина с тремя дочерьми. Девочки насторожены. Смотрю на стенные часы. Стрелки сходятся. Полдень. В приемнике легкий шум, потрескивание, и вдруг:

— Внимание! Говорит Москва. Работают все радиостанции Советского Союза!...

Я почти не дышу. Микола застыл у приемника. По скорбному лицу Зины текут слезы. Да, случилось то, чего опасались все советские люди, — война! Вернее — вероломное нападение. Гитлер верен своей бандитской тактике: вермахт перешел нашу государственную границу без предупреждения. Никаких претензий и переговоров. Язык силы: бомбовые удары и — танки вперед!

Зина, всхлипывая, встает с дивана. Окруженная испуганными дочерьми, пошатываясь, идет к выходу.

— Они еще пожалеют... эти новые ордынцы, получат свое! — гремит в коридоре Микола.

И тишина. Бомбили Киев, Севастополь, Минск... Мысль работает лихорадочно. Где наступает враг? Дан ли ему отпор? Какая обстановка сложилась на фронте? Больше всего тревожит неизвестность. Эх, и надо же в такое время болеть. В редакции мои товарищи, наверное, склонились над картой, собираются на главное направление, а я прикован к постели.

Кто-то стучит в наружную дверь — громко, настойчиво. Старик-врач? Но с такой силой!

— Что случилось? Кто там ломится? — сердито спрашивает Микола.

Оказывается, испортился звонок, и посыльный сержант Хозе с усердием испытывает прочность армейских каблуков, на которых красуются серебристые подковки. Хозе смугл и строен. В пожелтевшем комбинезоне, туго подпоясанный ремнем, сержант стремительной осой влетает в комнату. Говорит быстро, с едва уловимым акцентом, слегка растягивая гласные:

— Полковой комиссар товарищ Мышанский приказал...

— Ладно, Хозе, вскрывай пакет, я распишусь. Записка редактора "Красной Армии" — газеты Киевского Особого военного округа предельно лаконична: "23 июня в 8 часов утра приказываю прибыть в редакцию". Я приподнимаюсь на локте:

— Хозе, кто в редакции? Что слышно?

— "Юнкерсы" бомбят точно как в Испании. Когда я мальчишкой покидал Барселону...

— Погоди, Хозе, с воспоминаниями. Кто же в редакции?

— Я не присматривался. После первой бомбежки получил пакеты и сразу давай баранку крутить. А потом по лестницам бегать, до самых крыш подниматься. Зато вниз хорошо: сел на перила и — с ветерком.

Хозе прикладывает руку к пилотке. Четкий поворот— и я уже слышу, как прыгает он по ступенькам, цокая подковками. Что же делать? Как быть? Жду с нетерпением врача. Конечно, он скажет: надо еще полежать. Но я не могу....