ä
 

 

 


 

 

ИВАНТЕР БЕНЬЯМИН АБРАМОВИЧ

(1904-1942)

 

 

Беньямин Абрамович Ивантер родился 15 (28) июня  1904 года в польском городе  Вильно. В 1920 вступил в комсомол и ушел добровольцем в Красную Армию.

Начал печататься в 1921. В  этом же году поступил в Государственные  режиссерские мастерские под руководством В.Э.Мейерхольда.

С 1925 работал как сотрудник и автор журнала "Пионер".  С 1933 по 1938  - главный  редактор этого журнала. Возглавляя  солидное детское издательство, Беньямин Ивантер  сумел объединить  вокруг себя  талантливых писателей, художников, ученых-популяризаторов.  

В 1938 пишет автобиографическую повесть для детей "Выстрел". Взрослым были посвящены следующие произведения:   "Витя" (1939), "Моя знакомая" (1941), "Мальчишка" (1941).

С августа 1941 работал в дивизионной газете  "Врага - на штык".

Беньямин Ивантер погиб 5 июля 1942 года. Вот как вспоминает о его гибели очевидец и друг Ираклий Андронников: "Ивантер отправился в самую гущу сражения вместе с танкистами. Осколок снаряда попал ему в голову".

Ëåâ Êàññèëü

 

ВЕРНЫЙ СЫН  БОЛЬШОГО ВРЕМЕНИ

Революцией мобилизованный  и  призванный...

В.   Маяковский

Его очень любил Гайдар. У них были несколько схожие биографии, весьма типичные для людей, молодость которых заявила о своих правах и мечтах в первую пору революции, и оба одинаково относились к работе в литературе как к продолжению своей боевой службы Октябрю.

К его словам прислушивались и М. М. Пришвин, и С. Т. Григорьев, и Б. С. Житков, и многие ныне здравствующие писатели, литературоведы, ученые, которых он с удивительной энергией собирал вокруг себя в «Пионере», заражая всех, даже самых заядлых скептиков, неукротимой убежденностью в том, что дело, которому он служит, работая для ребят, необыкновенно интересно и чрезвычайно важно.

С его точным, всегда обоснованным и всегда прямодушно высказанным мнением считались не только писатели, но и крупнейшие наши художники. С ним любил поспорить образованный и острый на язык мастер акварели и рисунка Н. Куприянов. Крупный мастер нашей графики В. Фаворский с интересом прислушивался к его высказываниям. А. Каневский, А. Гончаров и многие другие всегда охотно откликались на его просьбы об участии в журнале для пионеров.

— Вас звали в «Пионер»? Обязательно идите. Там хорошие люди работают и хорошее дело делают. Поговорите там с Ивантером,— так советовал мне около тридцати лет назад В. В. Маяковский, от которого я узнал, кто это такой — Б. Ивантер, приславший мне письмо с предложением печататься в пионерском журнале.

Впоследствии, бесповоротно вовлеченный  Ивантером в литературную работу для детей и, пожалуй, именно благодаря ему ставший детским писателем, я сдружился с этим превосходным человеком и узнал о некоторых подробностях его жизни—биографии питомца большого времени. Родился он в 1904 г. в Вильно, потом вместе с родителями перебрался в Харьков, учился там в 6-й гимназии, пока не пришла революция и не прикончила старую царскую гимназию, открыв перед любознательным и решительным юношей совсем новые пути. Беньямина Ивантера потянуло в литературу, как и многих других его сверстников, искавших возможность и делом и словом участвовать в великой борьбе народа, сбросившего вековые путы и начавшего великий, победный поход к счастью под путеводной красной звездой.

Ивантер работал сначала во Всеукраинском литературном комитете в Харькове, где был инструктором. В июне 1920 г. он вступил в комсомол и тотчас же пошел добровольцем в Красную Армию. Его направили на командные курсы, которые сперва находились в Харькове, затем были переведены в Киев, а оттуда направлены на Южный фронт вместе со сводной дивизией курсантов. Ивантер был зачислен в отдельную роту связи. Красная Армия безудержно рвалась в те дни к Перекопу. Но Ивантеру не довелось дойти до этого легендарного перешейка, так как он свалился в жестоком тифу.

Выздоровев, он должен был вернуться в Харьков, где работал в Центральном Комитете Ленинского Коммунистического Союза Молодежи Украины, оттуда в октябре 1921 г. его откомандировали в Москву — учиться.

Страстью его в то время был революционный театр. Он поступил в Государственные режиссерские мастерские, но литература, журналистика тоже влекли его к себе, и Б. Ивантер пошел работать одновременно хроникером в Московское отделение РОСТА. Потом он стал репортером газеты «Труд», проходя курс учения в театральных мастерских, будучи помощником режиссера в одном из московских театров и в то же время сочиняя по заданию ЦК комсомола агитки для молодежных клубов...

Вероятно, именно эти литературные опыты и свели его в конце концов с журналом «Пионер», где Ивантер сперва был секретарем, а затем стал заведующим редакцией. Тут и раскрылся его замечательный редакторский талант, необыкновенное умение заразить людей жаждой работы, неутолимая любовь к ребятам, которую он умел прививать даже людям, до этого считавшим себя безнадежно далекими от детей.

Уже самый вид этого курчавого, крепко сложенного, подвижного и неудержимо общительного двадцатитрехлетнего юноши, облаченного в оранжевую футболку, вызывал веселое изумление у тех, кто по старой привычке еще считал, что литературой и журналами для детей могут заниматься только старые учительницы... Куда там, к черту! Перед вами был жадно и радостно глядящий на вас, в надежде, что и вы принесли что-нибудь интересненькое для журнала, горячеглазый и смешливый комсомолец, который, впрочем, при первом же знакомстве с ним поражал вас твердостью убеждений, солидным запасом знаний, широчайшей осведомленностью в вопросах искусства, острой сообразительностью, быстротой и точностью суждений. Я не сомневаюсь, что не только автор этих строк, но и многие-многие литераторы стали убежденными детскими писателями именно после встречи и общения с Беньямином Абрамовичем Ивантером, который был подлинной душой «старейшего пионерского журнала», как уже тогда именовал себя гордо «Пионер».

...К Ивантеру тянулись все, кто по-серьезному любил писательское слово, обращенное к молодым читателям. Он умел объединять вокруг себя лучшие силы, работавшие тогда в литературе для детей. Он и сам писал немало. И не только агитпьесы для комсомола. Им были написаны для ребят темпераментные книжки о двух партийных съездах —XVI и XVII. Он выпустил хорошую, увлекательную повесть о гражданской войне — «Выстрел».

Людей, которые встречались с Б. А. Ивантером, влекло к этому человеку ощущение кристальной чистоты и какого-то веселого горения, согревавшего и освещавшего все, что он говорил и делал. Изумляла также его обширная эрудиция. Он превосходно знал историю русского и мирового искусства, хорошо разбирался в живописи, графике, профессионально изучил театр, а в литературе как редактор и писатель был подлинным рыцарем большой художественной правды, малейшего отступления от которой не прощал ни себе, ни другим. Веселый, любопытный, деятельный, живший взволнованно и жадно, не любивший громких слов, но всегда умевший говорить на большие заветные темы нашей политической жизни точно, строго, целомудренно, он неукоснительно производил глубокое впечатление даже на таких людей, которые сперва готовы были отнестись с подозрением к этому слишком молодому и озорному на вид редактору.

Таким был Б. А. Ивантер в жизни, в редакторской работе, в общении с читателями и авторами. Таким оставался он и в своей собственной писательской работе...

Безукоризненная душевная чистота, серьезный, требовательный и всегда убежденно партийный взгляд на жизнь, умение чутко распознать хорошее и не опускать глаза перед плохим,— словом, все то, что было чертами Ивантера-человека, выражалось и в незаурядном таланте писателя Ивантера...

...У него были немалые замыслы. Он уже задумывал новые, очень нужные книги. Но началась война, и вскоре Ивантер отправился туда, куда пошел Гайдар и тысячи, тысячи тех, кого как своих сыновей вырастила и воспитала с молодых лет революция...

 

ИРАКЛИИ АНДРОНИКОВ

ИЗ ОЧЕРКА «ЗАРУБКА НА СЕРДЦЕ»

 

...Мы встретились в феврале сорок второго года на Калининском фронте, в редакции газеты 4-й ударной армии «Врага—на штык!». Ивантер выскочил из типографии на мороз в одной гимнастерке, был оживлен, звонко хохотал, говорил громко и бодро. Приятно было глядеть на его славное смуглое лицо, на седую курчавую голову, на всю его складную, сильную фигуру, по-прежнему ощущать его шумную, неугомонную юность. Он состоял в газете писателем. В то время была такая должность.

В тот же вечер он показал мне вырезки — целый ворох веселых стихов, фельетонов, заметок и очерков.

Очерки меня удивили, В них не было и следа торопливой небрежности. Для малоформатной армейской газеты Ивантер умудрялся писать тонкие, поэтичные, очень серьезные портреты бойцов и командиров, раскрывать внутренний мир этих людей. И люди все были душевно богатые, спокойные, умные, делавшие на войне свое дело скромно и мужественно. Не было в этих очерках и тени газетной сенсации, на лету схваченных биографических сведений, которые долженствовали в очерках иных литераторов — и профессиональных и даровитых — объяснить природу советской стойкости и советского героизма.

И тут я снова увидел его озабоченным. Ему казалось, что он недостаточно хорошо пишет, недостаточно много сделал, что армия ждет от него куда большего. Он очень ценил похвальные отзывы тех, кто знал персонажей его рассказов и очерков, в этих отзывах находил поддержку. Долг журналиста на фронте Ивантер выполнял вдохновенно.

А потом, когда я с одним из работников нашей газеты возвращался обратно из партизанских отрядов смоленского Бати и снова заехал в редакцию армейской газеты к Ивантеру, я его не застал. Его вызвали в Политуправление фронта. Задумали издать сборник, посвященный бойцам, отличившимся на Калининском фронте. И тут вспомнили об Ивантере, о его умении находить и организовывать увлекательный материал: на фронте воевали тысячи бывших читателей «Пионера», которые любили журнал и знали имя Ивантера.

Вот тогда-то, «во фронте» мы и навидались с ним, не расставаясь целыми сутками. То он приезжал к нам в редакцию фронтовой газеты «Вперед на врага!», стоявшую на хуторе Красная Поляна возле Кувшинова. То я отправлялся к нему в Политуправление фронта на хутор Север. Война обострила чувство любви ко всему, что было в мирной жизни хорошего, определила масштабы для оценки дурного, ничтожного, мелкого, преходящего. Ивантера я полюбил всей душой. Впрочем, его любили решительно все, кто ни встречал его. Открытость его подкупала, располагала людей, с Ивантером становились другими самые сухие, самые замкнутые.

Расстались в апреле. Задумали вместе летом пробраться в партизанский отряд к Бате. Решено было, что в июне я возьму командировку к нему, в 4-ю ударную армию, и к Бате — и поедем. Пришло от него несколько добрых открыток: он хвалил меня за какие-то очерки, хотел подбодрить — опыта у меня было мало и в военной газете работать мне было трудно в ту пору.

А меня послали в июне, да не в ту армию. Отправили в 31-ю, стоявшую в то время за Старицей. Я написал открытку Ивантеру, сожалея, что не поеду с ним вместе и не побываю снова у Бати.

Вернулся из дивизии в редакцию армейской газеты.

—        Ты слышал?

—        О чем?

—        Ивантер убит!

Сколько ни проживу, не смогу забыть этого часа! ...В конце сорок пятого года в «Знамени» были напечатаны письма Ивантера с фронта, адресованные жене и дочери. Мог ли он думать, что не вымышленный герой его ненаписанной книги об Отечественной войне, а подлинный герой Отечественной войны — сам он, Иваитер, будет жить для нас в страницах его личных писем как герой, как воплощение лучших черт советского человека.

 

 

ИЗ ПИСЕМ Б. ИВАНТЕРА С ФРОНТА

28 сентября 1941 г.

 

...Ты знаешь, чем меня огорошил шеф , когда я только приехал: «А, писатель! Хорошо, а можете ли вы, если я вам дам факт на четыре строчки, сделать из него очерк? Вот что нам нужно».

— Могу,—сказал я.— Я вес могу, но делать этого не буду...

7 октября

Я иду раз из дивизии с парнишкой одним, Гришей Долиным. А сзади нас пушки стреляют по немцам, и я поразился: снаряд пролетает над головой и шелестит, знаешь, как серебряная бумага от шоколада, если ее разгладить и потрясти. Я вернулся и написал в очерке. Меня на смех подняли — снаряд должен, видишь ли, выть и скрежетать. Я призвал в свидетели Гришу, приводил слова артиллеристов, которые подтверждали, что так именно шумит и шелестит снаряд от гаубицы. Ничего не помогло. Потом читаю в «Правде»: Ставский написал. Тогда замолчали. Вот —будь наблюдателен...

17 ноября

...Если бы ты знала, сколько тут, на фронте, замечательных людей! II куда только деваются их житейские, бытовые недостатки? Чистые, смелые, ясные и, увы, порой беспечные люди...

27 ноября

Эти идиоты (я про Гитлера) действительно берлинские дурачки, думают, что если они заберут Москву, то конец Советской власти. И даже   треплются, что если они заберут Москву, то конец войне. Но, во-первых, я думаю (именно теперь), что Москвы им не взять. Помнишь, Ленин писал, что в случае необходимости мы столицу в Кузнецк перенесем, лишь бы существовала Советская власть. Но ведь это было в 1918 году, когда мы стояли еще на ножках младенца. А сейчас армия крепка и с каждым днем становится крепче. А внутри все монолитно. Этого Гитлер не понимает — ведь он хоть и взбесившийся, а все же в самом лучшем случае ограниченный немецкий бурш. Выше этого интеллектуального и морального уровня ему не подняться, какая бы техника у него ни была

15 декабря

...И вот я был в одном полку, куда должен был приехать инструктор политотдела, чтобы поговорить в рупор с немцами. А я знаю этого инструктора и по-немецки говорю лучше, чем он. Он что-то не приехал, и я предложил комиссару, что сам поговорю и без рупора—там между нашими и немецкими окопами метров 120. Ночь была гихая, и я загнул речь: «Achtung, Deutche Soldaten!»1 Я им про Ростов, и про то, как они далеко от дома, и что здесь они могут рассчитывать только на два метра земли для могилы, и чтобы переходили к нам. В общем, старался, как мог. S) знал, какая там рота, I обращался прямо так: солдаты такой-то роты...

Тишина стояла мертвая. Голос был слышен далеко. Немцы не стреляли. Только уж потом, минут через 20 после того, как я кончил, положили там штук шесть снарядов, но никого не тронуло. Таковы были аплодисменты.

15 января 1942 г.

В прошлом письме я ничего не мог написать тебе, потому что наступление готовилось. Теперь оно началось и на нашем участке... Мы три с лишним месяца были в обороне. Это значит — сидели в окопах и дзотах, время от времени тормоша и изматывая немцев неожиданными атаками... Теперь дело другое. Наступление пошло. Ах, какое это счастье войти в первую деревню, из которой выбиты немцы! Они белье оставили недосушенное на заборе. Но наступление — это вещь трудная. Это тяжелые марши, это непрерывный скрип полозьев обоза, это ночное движение. Одна наша часть, где я был утром, брала сильно укрепленную деревню, следующую за уже взятой. Я пошел в штаб дивизии написать и отослать корреспонденцию. А полк, пока я писал, ушел, не беря эту деревню в лоб, а обходом, на другое направление, и сразу километров на двадцать. Это клещи, и уже наши клещи. И хотя было досадно, что я не могу догнать полк, который ушел так неожиданно (я перся за ним километров 25, а он опять ушел дальше), я все же был доволен, потому что увидел ту тактику, которая немца добьет...

31 января

Что же тебе, дочурка моя, рассказать? Последние две-три недели были очень напряженными... Наступление — это совсем иной род жизни не только для бойцов и командиров, но и для нас, корреспондентов. Это далекие поездки по военным дорогам, это и ночи без сна, и торопливое где-нибудь в штабе писание срочной корреспонденции, а потом, вдруг, как сейчас, несколько дней, когда приезжаешь обратно в редакцию,—'Спокойная жизнь за самоваром...

Мне мама подробно пишет о многом и о том, как ты живешь, моя трудовая пчелка. Немножко не ладится с учебой? Что же делать, война. Это ты все успеешь наверстать. Важно только делать хорошо ту работу, которую ты сейчас делаешь. И помни, больше инициативы, больше смелости, она ведь не только на войне нужна, а вообще в жизни. Смелее браться, смелее делать. Ты знаешь, здесь у нас есть такие бойцы, которые ротой командуют. Вот я сегодня про одного такого написал. Так что дуй, девочка, чтобы командовать ротой.

Сейчас ночь. На дворе молочный свет от луны, которая туманно светится из-за облаков. Дует ветер и метет. Снега тут глубокие, сыпучие, и наши идут в наступление по снежной целине, иногда по грудь в снегу. Это герои, Люшенька, каждый из этих бойцов и командиров. Это нечеловечески трудная вещь.

25 февраля

Я рискую очень мало по сравнению с людьми, которые каждый час отдают свои жизни. Правда, мой долг иной, и работа начнется за письменным столом после войны. Объективно я это великолепно знаю. Но я тебе говорю: я слишком много вижу героев и еще раз убеждаюсь, что человек нашего времени и нашей страны — это чудо, которому я не перестаю удивляться. Хотя и нельзя было предполагать иное раньше, но тут это виднее...

3 июля

Знаешь, я сегодня подвел итоги месяца работы в редакции. Вроде по количеству даже ничего. Вопрос, конечно, о качестве. Вот посылаю тебе сегодня еще один рассказик. У нас он будет сокращен почти вдвое, конечно, за счет пейзажа, хотя, по-моему, в пейзаже все его настроение. Я очень рад, что какие бы ни были, а пошли рассказы. У меня сейчас как будто источник раскрылся: на что ни посмотрю, о том могу писать. Раньше этого не было...

Я очень рад, что нашел возможность сейчас для настоящей работы литературной, с напряжением. Конечно, в этих маленьких рассказах может быть много брака, да и чертовски трудно втискивать их в чудовищно крохотный объем. Ей-богу, я не знаю, кто из писателей писал так коротко. Но я все-таки рад...

За меня, пожалуйста, не беспокойся. Я вполне в форме, и внешне и внутренне. Работа стала напряженной, а это, конечно, почти все...

 

* * *

Это было последнее письмо Ивантера семье. Вскоре жена Ивантера получила коллективное письмо, в котором товарищи-фронтовики сообщили горестную весть:

«Тяжелое горе постигло нас — не стало Беньямина Абрамовича. В бою 5 июля 1942 года у танков, переходивших в атаку на фашистов, осколком немецкого снаряда был насмерть поражен Ваш муж и друг, наш боевой товарищ.

Больше десяти месяцев Беньямин Абрамович работал и сражался в нашем коллективе. Красноармейская газета стала его детищем. Человек, никогда ничего в жизни не делавший вполовину, он целиком отдался борьбе. Товарищ Ивантер жил жизнью фронта, вместе с бойцами делил все радости и печали, он учил их горячим словом агитатора-большевика не знать страха в бою за свободу и счастье отчизны и сам являл пример мужества и отваги, стойкости и твердости во всем.

Ни одна крупная операция, ни одно значительное событие в боевой жизни войск не прошло мимо жадного к людям, событиям, впечатлениям писателя-фронтовика. Его знали и любили бойцы и командиры в осенней обороне— каждый блиндаж, траншейка, каждый холмик и потайная тропа были исхожены быстрыми шагами Беньямина Абрамовича. Вместе с гвардейцами— передовым отрядом атакующих — он шел зимой штурмовать немецкие линии и вместе с их авангардом гнал врага десятки и сотни километров. С разведчиками ночью он уходил в немецкий тыл, с артиллеристами следил в стереотрубу за передвижениями немцев, со снайперами выслеживал колыхание травы на том, немецком берегу, с летчиками ожидал возвращения боевой машины...

Товарищ Ивантер хотел все видеть сам, все перещупать своими руками, примериться ко всему и глазом и пером... Вы знаете, он не был бы собой, если бы жил иначе.

5 июля наши части атаковали ряд укрепленных немцами населенных пунктов. В разгар боя должны были быть введены в действие танки. Беньямин Абрамович пошел к ним, в самую гущу боя.

— Мы шли и смеялись,— рассказывает командир-танкист, которого он сопровождал к танкам.— Рвутся снаряды, шмякаются мины, а мы идем и поем. Батальонный комиссар рвет цветочки, прячет их в карман и рассказывает о «Войне и мире».

— Я буду писать очерк о вашей храбрости, о вашем спокойствии под огнем,— говорит он мне.

— А вы сами,— отвечаю я,— товарищ комиссар? Мое дело — привычка, а вот вы? Война ведь не ваша профессия...

— Отечественная война — дело каждого большевика,

каждого советского патриота,— возражает он.

...Как свое кровное, личное дело Беньямин Абрамович принимал к сердцу каждый успех и неуспех наших частей. До последнего вздоха он остался верен себе, партии, долгу, присяге,— он умер, как и жил, настоящим большевиком...

...Смерть наступила мгновенно — осколок снаряда поразил его в голову...

Весь наш коллектив вместе с Вами переживает горечь непоправимой утраты. Мы все любили Беньямина Абрамовича, как только можно любить боевого товарища, фронтового друга, вместе с которым делишь и горе и радость, вместе встречаешь опасность и празднуешь освобождение еще одного города, еще одного села...

Чудесный товарищ, бодрый, веселый, никогда не унывающий, не падающий духом. Человек с головой, уже тронутой сединой, но с глазами и сердцем юноши. Коммунист, которому близки дела и думы каждого бойца, умеющий согреть каждого обаятельной сердечной теплотой... Писатель, беспредельно любящий людей, не пощадивший для их счастья и свободы самого дорогого — жизни! Таким навсегда останется в наших сердцах его образ...»

 

Б. ИВАНТЕР

СКВОРЕЦ

 

Чем ближе подходила маршевая рота к фронту, тем сильнее и беспокойнее стучало сердце у Семина. А иногда его вдруг охватывала слабость и бросало в пот. Ему казалось даже, что он заболел или рана снова вскрылась и кровоточит. Рота шла по сожженной земле. Дорога была трудной. К маю она еще не просохла, и машины, как корабли на волнах, качались на ухабистых колеях. Бойцы шли обочинами, но и там ноги вязли в размокшей глине.

Семин шагал молча и даже не отвечал, если товарищи спрашивали о чем-нибудь. Он был высок, худ, костист, и длинные руки его заканчивались огромными, как лопаты, кистями. Он производил впечатление очень сильного человека.

С каждым поворотом дороги он мрачнел все больше и глядел в землю. Между тем фронт становился все ближе, и уже слышались не только орудийные выстрелы, но и следовавшие за ними разрывы снарядов.

Растянувшуюся по дороге роту остановили у деревни Филькино. От деревни, собственно, ничего не осталось. У бугра стоял столб и надпись, и, как черные оспины, лежали на земле следы того, что прежде было домами.

Семин стоял молча, потом вдруг двинулся с места и пошел не выбирая дороги, тяжело ступая пудовыми от налипшей грязи сапогами.

Он прошел между двумя обугленными столбами тропинкой, которая вела к дому, и остановился у груды золы, головешек, черного битого кирпича. Вот он, его дом.

Он стоял молча, сразу отупев и окаменев, не чувствуя ничего, как не чувствует боли человек, которому страшным ударом снаряда сразу оторвало полтела.

Потом он медленно осел и, стоя на коленях, как это делали многие люди у своих разоренных жилищ, стал перебирать кирпичи и головешки, словно надеясь найти еще что-нибудь от своего добра.

Как не сгорел дотла маленький детский валенок, каким чудом сохранилась под печным кирпичом залубеневшая школьная тетрадка? Семин развернул ее и, водя пальцем по строчкам, читал: «Солнце — солнечный, сердце— сердечко, поздний — опоздать, радостный — радость».  «Посред...» стояла отметка, «ственно» сгорело.

Семин заплакал. Он не заметил, как плачет. Просто слезы текли сами из глаз, текли по обветренной щеке и падали на шинель, как в известной шутливой песне «А слеза его катилася...».

И вдруг кто-то засвистел над его головой.

На высоком шесте уцелел маленький домик с двускатной крышей, и черный скворец, прилетевший из-за моря, стоя в дверях, засвистел свою песенку. Как ни старались враги уничтожить все живое, а вот уцелела скворечня, и прилетел скворец, и черная земля под ногами Семина выпустила из себя свежие зеленые былинки.

Семин встал. Маленький валенок, как игрушечный, лежал на его большой руке. Он посмотрел на него и сунул в карман. Поглядел на тетрадку, положил ее за пазуху и, не вытирая лица, зашагал к роте.

Через два часа бойцы были на месте. А вечером пришел приказ атаковать деревню на бугре, занятую немцами. Это была другая деревня, и дома в ней стояли еще целые. Там и засели немцы. Взвод, куда попал Семин, накапливался для атаки в маленькой лощине. И, проползая под разрывами мин по мокрой земле со своей ставшей легкой, как перышко, винтовкой, Семин все слышал, будто над самым ухом, веселый свист скворца. Скворец свистит, трава растет, живут люди, растут дети, и чтоб все это росло и цвело, чтобы жизнь продолжалась, не жалко было отдать свою жизнь. Впрочем, Семин не думал об этом. Он это чувствовал. И детский валенок лежал у него в кармане, и свист скворца сопровождал его, когда он шел в атаку на бугор, где стояла деревня.